Россия в глобальном кризисе

I

Вернемся в не столь отдаленное прошлое – в конец лета 2007 года, когда США постепенно стали сдувать ипотечный пузырь, и процесс в какой-то момент времени чуть было не принял неуправляемый характер. Глобальный дефицит ликвидности намечался еще тогда, под конец 2007 года, но благодаря усилиям европейцев и японцев, закачавших значительный объем денежных средств в свои банковские системы, кризиса удалось избежать. Тем не менее, чувствительный фондовый рынок сразу же отреагировал на негативный фон – в начале 2008 котировки серьезно просели. Однако, вливания ликвидности, осуществленные под конец 2007 года центральными банками всего мира, сделали свое дело – цены на сырье устремились вверх на инфляционных ожиданиях. Это поддержало российский рынок, и на какое-то время слова Кудрина о «тихой гавани» для капиталов отражали реальность. Весьма зыбкую реальность, потому что эта реальность была основана на растущих ценах на товарных рынках. Тем не менее, международные резервы ЦБ росли как на дрожжах, кредитный рейтинг России улучшался, и отечественный фондовый рынок восстановился и вырос до новых максимумов в мае месяце. На этом идиллическая картина нефтяного процветания России закончилась.

В середине 2008 года министр финансов США Генри Полсон совершил в преддверии саммита G8 международный вояж, сопровождавшийся PR-компанией в поддержку доллара, – в Москву он тоже заезжал с предложениями инвестировать в американскую экономику. Евро тогда было на пике, и, несмотря на прогрессирующий бюджетный дефицит, растущую промышленную инфляцию и общее плачевное состояние американской экономики, – к тому моменту уже утонул первый крупный американский банк, инвестировавший в американскую ипотеку – Bear Sterns, – многие тогда подхватили идею, что цикл ослабления доллара закончился, и рынок в это поверил, возможно даже чересчур сильно. Укрепление доллара, наложившееся на ипотечный кризис и бурные события августа прошлого года, привело к цепной реакции. На фоне августовского конфликта в Грузии и смены политической конъюнктуры в Израиле агрессия против Ирана стала маловероятна, хедж-фонды стали закрывать свои позиции на рынке Commodities, главным образом – по нефти, которой еще весной пророчили $200 за баррель под конец 2008 года. Пузырь на рынке Commodities схлопнулся, что, в свою очередь привело к спаду инвестиционной активности на американском рынке государственных и ипотечных облигаций, где нефтяные экспортеры размещали свои сверхприбыли.

Наконец, Китай, видя, что улучшения в американской ипотеке ждать не приходится приостановил скупку американских ипотечных и казначейских облигаций, что привело к национализации американских ипотечных агентств, которые держались только на иностранных инвестициях. Сформировавшийся на фоне этого негатива острый дефицит ликвидности, вызванный оттоком средств с американских рынков, ударил по американской банковской системе и вверг мир в глобальный финансовый кризис, принявший дефляционный характер. Подробности осенней фазы кризиса и хронику событий, разворачивавшихся тогда, можно прочесть в моем цикле статей «У края финансовой бездны». 

Для понимании кризисной экономической ситуации в России важно понимать суть российского капитализма и источники его роста, а также суть политики ЦБ и Минфина, которую они проводили до кризиса. Начнем с ЦБ и Минфина. ЦБ, поддерживаемый Минфином, до кризиса проводил валютную политику Currency Board, при которой рублевая денежная эмиссия осуществлялась только под поступающую в страну экспортную выручку и инвестиции в иностранной валюте, без какого-либо учета как потребностей депозитно-кредитного механизма банковской денежной мультипликации, так и потребностей внутреннего развития экономики. Иными словами, ЦБ РФ был просто самым главным обменником страны. Помимо этого, ЦБ боролся с инфляцией. Боролся он с инфляцией традиционно – удерживая высокие рублевые процентные ставки. При высоких рублевых процентных ставках и, одновременно, укрепляющимся рубле, займы в рублях были мало кому нужны. В них не нуждались ни крупные производители, имевшие доступ к иностранным кредитам, ни люди, имевшие возможность брать себе ипотеку или автокредиты в иностранной валюте. Что до потребительских кредитов, то это, в основном, были просто перепроданные на российском рынке иностранные займы – на этой операции российские банки в период укрепления рубля делали очень неплохие прибыли с относительно небольшим риском. Сегодня, конечно, можно говорить о том, как недальновидны были заемщики длинных иностранных денег, и как много они потеряли не озаботившись вовремя хеджированием своих валютных рисков, и это будет справедливым упреком. Но если вспомнить о том, как финансовые власти страны в лице Кудрина еще в первой половине 2008 года заверяли и бизнес, и население в надежности российской экономики, то становится понятным, что субъекты экономической деятельности во многом просто унаследовали заблуждения российского правительства, заблуждения, в полной мере проявившиеся в период кризиса.

Справедливости ради надо отметить, что Генри Полсон тоже до конца Leman Brothers и национализации AIG (и даже некоторое время после этого) был уверен в силе американской экономики, и точно так же спокойно взирал на падающий американский рынок, как российские финансовые власти спокойно взирали на падающий с начала августа 2008 года российский фондовый рынок. Чувствуется гарвардская школа… Недаром Кудрин был признан лучшим министром финансов развивающихся стран по версии МВФ. Интересно только для кого именно он был лучшим министром финансов?

Полсона разбудил его родной Goldman Sachs, который оказался в результате падения американского фондового рынка и острого дефицита ликвидности следующим в очереди на вылет из игры, после Leman Brothers. Генри Полсон тут же состряпал план на $700 миллиардов для спасения утопающего Уолл-Стрит. Точно так же, Кудрина разбудил КИТ-финанс. Банк КИТ-финанс продал опционов на индекс РТС страйком 1300 на значительную сумму, и в результате сентябрьского обвала российского рынка оказался банкротом. Немедленно после сентябрьского обвала был принят экстренный план спасения российского финансового сектора. Куда там Полсону, которого некоторое время тормозил американский конгресс, решив на глазах у предвыборного народа побороться за права налогоплательщиков (чем только усугубил и без того тяжелую ситуацию в американской экономике). Помнится, сенатор Лугар тогда во всеуслышание громко завидовал тому, как быстро в нашей управляемой демократии принимаются решения.

II

В чем же заключался российский план?
Во-первых, в резком ослаблении норм резервирования.
Во-вторых, в снижении налога на прибыль и отсрочке уплаты НДС.
В-третьих, в поддержке российских олигархов, владеющих стратегическими активами, набравших у иностранных банков кредитов под залог акций своих предприятий и получивших маржин-колы.
В-четвертых – в предоставлении дополнительного рефинансирования банкам в облегченном режиме (беззалоговые аукционы).
В-пятых, ВЭБу дали денег на подогрев фондового рынка – чтобы не позволить спекулянтам обрушить его под ноль, спровоцировав скупку за полный бесценок российских активов иностранцами и окончательное разорение российских олигархов.
В-шестых, были введены ограничения на короткие продажи (операции short) и размер ценовых колебаний активов на ММВБ.
В-седьмых, клятвенно заверив народ и бизнес, что девальвации не будет, власти продолжали удерживать завышенный курс рубля.

Вся эта противоречивая смесь мер сопровождалась неадекватной риторикой на самом высшем уровне о том, что «фондовый рынок неважен для российской экономики, т.к. в его работе участвует лишь 2% населения», «спекулянты ушли, инвесторы остались», и т.д. В чем заключаются основные противоречия всех этих мер? Остановлюсь на главных из них. 

Для эффективной борьбы с финансовым кризисом, разразившимся в сентябре, необходимо было с самого начала определить его источник в российской экономике и изолировать эти источники от ее здоровой части. Источником кризиса были банки, активно работавшие на российском фондовом рынке и получавшие рефинансирование под залог акций российских предприятий (сделки репо). Причем работали они на фондовом рынке с кредитным плечом. Первое, что необходимо было сделать, это выявить этих игроков, изолировать их от межбанковского рынка и начать санацию. Вместо этого российское правительство решило действовать по американским лекалам – просто накачать деньгами всю банковскую систему (которые так в нее и не поступили, осев в Сбербанке, ВТБ и др. гос.банках). В случае США, где на фондовый рынок завязана почти вся экономика, такой подход, возможно, и был бы оправдал, но ни в коем случае не в России, где подавляющее большинство банков зарабатывало консервативно – кредитуя бизнес, население и привлекая депозиты. В российском банковском мире после сентябрьского биржевого краха было подорвано доверие, потому что никто точно не знал, кто конкретно насколько сильно завязан с российским фондовым рынком и с российскими финансово-промышленными группами, чьи интересы сильно зависели от самочувствия этого рынка. Первым делом надо было выявить всех реально-пострадавших и, грубо говоря, вывести их всех на свет, начав разбираться с их проблемами – это бы восстановило бы доверие. А просто за деньги, вливаемые в банковскую систему, доверие купить было нельзя, потому что риски не зависят от конкретных сумм, риски зависят от активов, как таковых.

Рисковый актив остается таковым вне зависимости от того, инвестируете ли вы в него рубль, или миллион рублей, кредитуете ли вы его рублем, или миллионном рублей. Однако такой здравый подход, даже если бы и был предложен кем-либо в правительстве, противоречил бы непрозрачной сути российского капитализма, который представляет собой очень тесный и часто противозаконный сплав интересов бюрократии и бизнеса. Вывод на свет пострадавших, о котором я упомянул чуть выше, мог обернуться выводом на чистую воду их покровителей и тесно связанных с ними фигур в среде чиновничества и даже на самом высоком уровне – в российском правительстве.. Простое решение – откупиться от кризиса многомиллиардными вливаниями, по-видимому, казалось в сентябре прошлого года лучшим выходом, но те, кто его принимали, недооценили масштабность и глубину процессов, происходивших в глобальной экономике. В сущности, они тогда еще просто не верили в то, что наступает новая Великая Депрессия, и думали, что $700 миллиардов Плана Полсона, которые тогда казались астрономической суммой, решат все проблемы в США. 

Итак, болезни дали возможность распространиться на всю банковскую систему. Это происходило на фоне резко ухудшающейся внешней конъюнктуры, связанной с переоценкой российских рисков иностранными инвесторами и падением цен на все сырье, являющееся предметом российского экспорта. Резкое снижение норм резервирования, было самой сильной мерой, направленной на общее восстановление ликвидности в банковской системе, потому что банковский сектор, привыкший занимать деньги за рубежом по низким ставкам, уже задыхался без иностранных займов, и к тому же оказался не в состоянии вернуть взятые на залоговых аукционах у ЦБ рубли из-за резко упавшей стоимости всех российских активов. Так же необходимым шагом было предоставление банкам дополнительного рефинансирования. Однако, если уж правительство решило спасать банковскую систему, просто накачивая ее деньгами, то оно должно было хотя бы позаботится о том, чтобы деньги, закачанные в нее, не утекали из российской экономики. Внешняя ценовая конъюнктура и ее негативная динамика указывали на перспективу резкого ухудшения торгового баланса российской. Соответственно, рубль необходимо было девальвировать еще в октябре, если, конечно, правительство намеревалось сохранить текущие ставки по налогообложению.

В отношении этой ситуации было два выхода: либо защищать рубль высокими процентными ставками (порядка 25% годовых), либо позволить ему упасть вслед за валютами других стран-экспортеров сырья. Если бы был выбран первый путь, то необходимо было просто отменять НДС и НДПИ, иначе российская промышленность была бы поставлена на колени еще в середине осени. Если бы был выбран второй путь, при котором рубль отпустили бы еще осенью в свободное плавание не ужесточая кредитно-финансовую политику, обесценились бы рублевые депозиты, что в тот непростой момент усугубило бы банковскую панику и могло бы привести банковскую систему к коллапсу. Было выбрано промежуточное решение: держать курс рубля не процентными ставками, а валютными интервенциями, и отложить выплаты НДС, снизив при этом налог на прибыль. Это промежуточное решение, возможно, было единственно верным в той непростой ситуации, но оно обладало очевидными недостатками. Отложенный НДС улучшает сиюминутное положение бизнеса, но не улучшает его инвестиционной привлекательности в сколько-нибудь значительной перспективе, потому что на бизнесе просто висит дополнительный долг. При этом, завышенный курс рубля делает экспортную промышленность неконкурентоспособной, а открытый характер российской банковской системы и либеральный валютный режим позволяет свободно выводить выделяемые в помощь банковской системе деньги в валюту и из страны, чем она и занялась, как только в нее стали поступать вливания.

Глупо упрекать банки в том, что они занялись именно этим – они же не слепые, и видят то, что происходить на товарных рынках, а так как их дело – зарабатывать деньги, то они и стали их зарабатывать на том, что было в тот момент самым выгодным – на игре против рубля. В первую очередь этим занялись дочки иностранных банков, получивших доступ к рефинансированию на равных с российскими. Их зарубежным мамкам в период острого дефицита ликвидности очень пригодилась часть наших валютных резервов. Накачка деньгами банковской системы в России, как и во всем мире, не привела к выходу из кризиса, она лишь сгладила его остроту и с точки зрения предотвращения спада в реальном секторе оказалась совершенно неэффективной мерой. Однако, банковскую панику удалось подавить, и краха банковской системы – избежать, и это можно считать безусловным успехом этой части антикризисной политики правительства. 

Что до мер по поддержке российских олигархов, то удивительно то, что правительство, спасая их бизнес-империи от поглощения и входя в их капитал, не позаботилось о том, чтобы ввести своих представителей в советы директоров, которые корректировали бы политику руководства этих предприятий в интересах государства. Странно, что собственники, в период процветания тратившие по своему усмотрению огромные ресурсы, и не сумевшие просчитать риски своей политики агрессивных заимствований, используют теперь государство в качестве ответчика по этим рискам, оставаясь, тем не менее, у руля руководства своих компаний. Это уже не капитализм, в котором неэффективный собственник должен уйти от руководства и потерять собственность, это какой-то олигархический социализм: социализм для хозяев, и капитализм для тех, кто работает на их предприятиях.

Несправедливость такого подхода особенно остро ощущается в России, где все крупные состояния были нажиты путем сомнительных полукриминальных сделок. Конечно, сохранение под российским контролем стратегических активов – это верное с точки зрения национальных интересов решение. Но можно ли считать нынешних хозяев этих активов, действительно российскими бизнесменами, если их дети учатся в Лондоне, и большая часть их личных вложений и активов сосредоточена за рубежом? Однако именно такова суть российского капитализма. Собственность, приобретенная в мутные 90-е годы фактически нелегитимным путем, остается под риском национализации, какие бы гарантии не давало по этим активам нынешнее правительство, потому что большая часть простого народа, руководствуясь своими нравственными убеждениями, в любой момент поддержит такой шаг правительства. К тому же, дело Ходорковского наглядно продемонстрировало условность гарантий государства. Собственно в этом и есть причина - владельцы созданных еще во времена СССР производств предпочитают «вахтенный» метод владения ими: сидя на чемоданах и вкладывая собственные прибыли за границей, они делают бизнес здесь, эксплуатируя доставшиеся им производственные мощности и пользуясь относительной дешевизной российской рабочей силы. Но они платят налоги и заключили негласный «пакт о ненападении» с российской властью, которая их поддерживает до тех пор, пока они не пытаются заниматься политикой. Менять этих собственников на более эффективных, или брать под прямой государственный контроль их предприятия, значит пересматривать сложившийся порядок вещей. 

III

Теперь пару слов о фондовом рынке. Все заявления о его неважности на основании того, что в нем участвует мало собственно российских независимых инвесторов, демонстрируют непонимание сути того, чем является фондовый рынок. Фондовый рынок – это не казино, как, возможно, думает кое-кто в правительстве – такая точка зрения была пару раз буквально озвучена публицистом Леонтьевым на Первом Канале. Нет. Фондовый рынок – это важнейший индикатор делового климата и состояния экономики, и если он рушится, это верный признак того, что кризис пришел в экономику (чего не поняли сразу в правительстве, а поняли только тогда, когда увидели статистику спада в реальном секторе). Как правило, по реальному сектору такие обвалы, как тот, который мы наблюдали в сентябре, бьют с временным лагом в шесть-девять месяцев, так что дно промышленного спада в России еще не достигнуто, и кризис в реальном секторе только-только входит в свою самую острую фазу. Негативное отношение к спекулянтам также говорит о непонимании сути этого рынка, особенно мнение, что «спекулянты ушли, инвесторы остались».

Как раз напортив, в самые тяжелые времена только спекулянты и остаются на рынке – это т.н. маркет-мейкеры, которые своими круговыми операциями поддерживают его жизнь на уровне каких-то минимальных объемов торгов. Я позволю себе физиологическую аналгию: есть управляющие нервные импульсы, которые заставляют мышцы двигаться в соответствии с командами сознания, а есть тонус мышц, нервные импульсы, которые просто постоянно держат мышцу в напряжении, чтобы она была наготове. Так вот, при потере сознания, тонус остается. А вот когда и он исчезает, это уже говорит не просто о потере сознания, а о смерти мозга. Спекулянты – это те, кто поддерживает тонус рынка в ситуации, когда «сознание рынка» не работает. Спекулянты жизненно важны для любого рынка, и хотя я негативно отношусь к идее поддерживать их, таргетируя минимумы биржевых индексов, чем занимался ВЭБ, не давая рынку упасть ниже какого-то обозначенного правительством критического уровня. Я с большим уважением отношусь к ним, понимая их важную роль обеспечения ликвидности и оборотов на рынке. И понимая их важную роль, я сразу же негативно отнесся и к идее ограничивать ценовые перепады на рынке ММВБ, из-за чего на нем осенью постоянно приостанавливались торги.

Это привело к тому, что значительная часть спекулянтов, а с ними – и соответствующие объемы столь необходимой российской банковской системы ликвидности просто ушли на Лондонскую фондовую биржу, где депозитарные расписки на акции российских эмитентов продолжали торговаться без всяких ограничений. Точно так же негативно я оцениваю и вмешательство ВЭБа в торги – присутствие столь крупного государственного игрока, решающего сугубо «технологическую» задачу недопущения обвала рынка, само по себе несет большие риски, связанные с непредсказуемостью его поведения, и отпугивает мелких независимых инвесторов, потому что в любой момент скупленный им не из стратегических, а их «технологических» соображений объем акций может быть снова выброшен на рынок. Поддерживать фондовый рынок в период острого кризиса ликвидности – это примерно тоже самое, что греть термометр на морозе. Спекулянты, разумеется, заработали на этой поддержке, но, возможно, если бы ее не было, российский фондовый рынок достиг бы дна еще в конце осени, и начал бы уже восстанавливаться. 

Тоже самое, что я написал о фондовом рынке, можно перенести и на рынок валютный. Поддерживать курс рубля столь долго, сколько это делало правительство, было бессмысленно, и вызвало бегство инвесторов из рублевых активов, которые накапливали в себе девальвационные риски. Другие страны-экспортеры сырья, такие как Канада или Австралия, в это время не только не защищали свою валюту, но и начали снижать процентные ставки для поддержки своих производителей, и получили на глобальном рынке конкурентное преимущество перед российской экспортной промышленностью, которая в конце осени стала рекордно снижать производство. Когда же правительство решилось на девальвацию, было уже поздно просто отпускать рубль в «свободное плавание», потому что это привело бы просто к обвалу курса сразу процентов на 30-50.

Возможно, именно так и следовало поступить, чтобы не стимулировать безрисковую в сложившейся ситуации спекулятивную игру на понижение рубля. Но после самых громких заявлений относительно надежности рубля, сделанных на самом высоком уровне, такой обвал был неприемлем для правительства. Такой резкий обвал был неприемлем и для бизнеса, ориентированного на импорт готовой продукции или работающего на импортных комплектующих (тут проблему можно было бы решить, предоставляя пострадавшим льготы по рефинансированию в валюте, чтобы смягчить шок от переоценки рубля, однако я думаю, что главной причиной растянувшейся плавной девальвации было все же нежелание терять лицо перед народом). Та часть народа, которая хоть сколько-нибудь внимательно следила за ситуацией на рынках, впрочем, все поняла правильно, и стала конвертировать свои депозиты в валюту. 

На все перечисленные выше меры, которые предсказуемо не смогли предотвратить глубокий промышленный спад, вызванный параличом кредитования и сокращением спроса на глобальном рынке, правительство затратило астрономические суммы. Если бы эти суммы были бы ранее инвестированы в российскую экономику, то работали бы на ее стабильный рост, а в период кризиса обеспечили бы ей большую внутреннюю устойчивость. Но что сделано, то сделано – прошлого не изменишь, но выводы из него, надеюсь, будут сделаны. Одним из безусловно положительных аспектов сложившейся тяжелой для России ситуации, является жизненная необходимость восстановления финансового суверенитета России. Правительству пора усвоить один экономический закон, который в среде экспертов называют «невозможной троицей». Суть этого закона в том, что ЦБ не может одновременно таргетировать валютный курс, инфляцию, и при этом быть в состоянии обеспечивать банковской системе ликвидность в соответствии с нуждами кредитно-депозитарного механизма денежной мультипликации.

Именно последнее и является основным признаком финансового суверенитета, ибо если ЦБ не в состоянии обеспечивать национальную банковскую систему ликвидностью, она, как и национальная промышленность, вынуждена обращаться за внешними займами, что ведет к попаданию в кредитно-финансовую зависимость от иностранных источников. Если бы Россия была бы суверенной в финансовом отношении страной, и регулировала бы рублевое предложение в соответствии со своими внутренними потребностями, а не в соответствии с политикой currency board, доставшейся нам в наследство от 90-х годов и МВФ, то не было бы ни гипертрофированного раздутия фондового рынка (который уже схлопнулся), ни гипертрофированного раздутия рынка недвижимости (которому еще предстоит схлопнутся). С другой стороны, жизненно-важные для внутреннего рынка и удовлетворения внутреннего потребительского спроса отрасли – сельское хозяйство, производство товаров народного потребления, наукоемкие отрасли, которые могли бы задействовать высококвалифицированную и образованную часть населения, финансировались бы в том объеме, который необходим для развития государства, а не давились бы дешевым импортом, заполонившим российский рынок в годы нефтяного бума и дешевых иностранных денег. Сегодня ситуация радикально изменилась, и несмотря на все трудности, с которыми столкнулась наша структурно-перекошенная экономика, у правительства есть возможность осознать необходимость политики опоры на собственный рынок, а не на экспорт. Впервые за много лет есть не просто повод, но жизненная необходимость начать проводить адекватную кредитно-финансовую политику. Остается надеяться на то, что выводы из первой фазы кризиса буду сделаны правильные. 

IV

А выводы, которые следует сделать, следующие: «семь тучных лет Кудрина» привели не только к накоплению резервов, которые сейчас с весьма низким КПД сгорают в топке кризиса, но и к усилению структурных перекосов в российской экономике, которые сделали ее особенно уязвимой к разразившемуся глобальному кризису. До сих пор еще продолжаются споры о том, перегрета была российская экономика, или недоинвестирована. Суть в том, что экономика страны, не обладающей полным финансовым суверенитетом, просто не может быть сбалансирована должным образом, потому что в ней развиваются преимущественно экспортно-ориентированные отрасли, кредитование населения и торговли импортом. Правильное понимание ситуации в России таково: из-за кредитно-финансовой политики, которую правительство проводило все последние годы, перегретыми оказались экспортно-ориентированные отрасли, тогда как все остальные стагнировали из-за недостатка кредитных ресурсов. Политика либерализации валютного режима и банковского законодательства в условиях сохранения высоких торговых барьеров на пути российской продукции с высоким уровнем добавленной стоимости усугубили ситуацию, а неконтролируемый рост внешних заимствований корпоративного сектора, ориентированного на экспорт, довел ситуацию до критического уровня. 

Для восстановления условий, необходимых для вывода экономики из кризиса, необходимо, в первую очередь, отказаться от валютного фетишизма и отбросить все коридоры, ограничивающие движение курса национальной валюты, начав управлять курсом только с помощью процентной ставки, предоставляя ликвидность в соответствии с потребностями банковской системы, а не в соответствии с динамикой объемов международных резервов России, как это было до сих пор. Рубль сейчас находится на более или менее адекватном уровне для сложившейся ценовой конъюнктуры на глобальном рынке уровне для тех процентных ставок, которые сегодня установились на межбанке. Однако не следует препятствовать его естественной девальвации в том случае, если эта конъюнктура станет негативной, как не следует препятствовать его естественному укреплению, если ситуация на товарных рынках вдруг улучшится. Возможно, следовало бы пойти на снижение ставок, увеличив рублевое предложение для оживления кредитования, но это следует начать делать тогда, когда спекулятивный угар на валютном рынке спадет окончательно. Все остальные меры вторичны сегодня по отношению к окончательному восстановлению объективной стоимости национальной валюты и устранению накопленных осенью прошлого года девальвационных рисков, которые вредят кредитованию.

И последнее в этой статье. Правительство уже дважды наступило на одни и те же грабли: поддерживая валютный рынок (накапливая девальвационные риски), и поддерживая фондовый рынок (накопливая инвестиционные риски). Хочется пожелать правительству не наступать на эти же грабли в третий раз, и воздержаться от поддержки рынка недвижимости, которую активно лоббируют девелоперы, особенно те, которые работают на рынках дорогого жилья. Сегодня часто задают вопрос о том, когда начнется интенсивное восстановление российской экономики. Я могу дать на это конкретный ответ: не раньше, чем будет сдут последний пузырь, который сегодня порождает значительные риски в российской банковской системе – пузырь недвижимости, значительная часть которой находится в залоге у банков и оценена на их балансах по стоимости, которую банки в сложившейся экономической ситуации не получат за нее на рынке.

Еще более конкретно: кредитование в России станет интенсивно восстанавливаться после резкого падения московских цен на жилье, которые сегодня выше, чем в Лондоне, и это – несмотря на то, что рубль девальвировал с середины прошлого лета к доллару гораздо глубже, чем британский фунт. Крах этого рынка может иметь столь же негативные последствия, как и осенний крах фондового рынка, и второго подобного удара российская кредитно-финансовая система может и не пережить. Сейчас этот рынок парализован (на нем почти нет сделок) и снижается, и одной из первоочередных задач правительства сегодня, на мой взгляд, является задача сделать это снижение с одной стороны, контролируемым, но с другой стороны, не тратить на это денег, занимаясь выкупом квартир по текущим ценам, льготным кредитованием и т.п. благотворительностью. Эта задача не звучит сегодня в информации, которую мы получаем о деятельности правительства, а между тем она представляется сегодня очень важной. Правительству сегодня необходимо быть готовым к тому, чтобы провести санацию банковской системы от плохих долгов, связанных с недвижимостью, иначе в результате краха этого рынка может повториться ситуация октября прошлого года, и новые деньги, которые придется выделять банкам, чтобы они оставались наплаву, точно также снова сработают как против курса рубля, так и против здоровья кредитно-финансовой системы.

Автор: Дмитрий Голубовский

kf-news

Опубліковано на сайті: 2009-03-03